К.Маккалоу. Поющие в терновнике

"Ничто не дрогнуло в лице сестры Агаты, только рот стал совсем как сжатая до отказа пружина да кончик трости немного опустился. 

— Это еще что? — отрывисто спросила она Боба, словно перед нею появилось какое-то неведомое и до крайности отвратительное насекомое. 

— Извините, сестра Агата, это моя сестренка Мэгенн. 

— Так объяснишь ей на будущее, Роберт, что есть вещи, о которых воспитанные люди, настоящие леди и джентльмены, никогда не упоминают. Никогда, ни при каких обстоятельствах мы не называем предметы нашей нижней одежды, в приличных семьях детям это правило внушают с колыбели. Протяните руки, вы все. 

— Но ведь это из-за меня! — горестно воскликнула Мэгги и протянула руки ладонями вверх — она тысячу раз видела дома, как это изображали братья. 

— Молчать! — прошипела, обернувшись к ней, сестра Агата. — Мне совершенно неинтересно, кто из вас виноват. Опоздали все, значит, все заслуживают наказания. Шесть ударов, — с холодным удовлетворением произнесла она приговор. 

А.Бушков. Сварог. Нечайнный король

Внизу, в ложбине, он увидел небольшое озерцо, почти идеальный круг диаметром уардов в двадцать. Деревья подступали к нему вплотную, повсюду над темной 

водой свисали беловатые корни. 

А в воде творилось нечто невообразимое. Хаотичное мельтешение чего-то живого, подвижного, многочисленного, всплески и веера брызг – все это никак не складывалось поначалу в понятную картину. Лишь через несколько томительно долгих мгновений он смог сообразить, что же видит, и то после того, как взгляд зацепился за человеческую фигурку, оказавшуюся почти в центре этого безобразия… 
Яна отчаянно билась, то выскакивая над водой по колени, то погружаясь по шею, а то и ухая с головой. Черный камзол превратился в лохмотья, шляпы не видно, золотые волосы намокли и спутались. Зеленые кольчатые щупальца, взметавшиеся вокруг нее, бешено плясавшие в воздухе, молотившие по воде, как плети, словно бы не прикреплены к каком-то телу – как Сварог ни таращился, казалось, щупальца растут сами по себе, из дна, как водоросли, отовсюду, жуткой чащобой. 
Он замер, чувствуя, как волосы встают дыбом под королевской митрой. Каким-то непонятным способом Яна защищалась, как могла, и временами успешно – стоило ей взметнуть перед лицом скрещенные запястья с растопыренными пальцами, как вокруг нее, судя по дерганьям щупалец, возникало нечто невидимое, упругое, сильное, расшвыривавшее эту зеленую мерзость, гнувшее ее, как порывы ветра – траву. Но что-то не ладилось – то ли девушка теряла силы, то ли щупальца как-то находили лазейки и слабые места в невидимой подвижной броне. Они смыкались все теснее и теснее, временами Сварог уже не мог рассмотреть за их переплетением Яну. Слева над водой, за спиной Яны, вдруг медленно поднялось со дна что-то полукруглое, огромное, шишковатое, выбросившее на толстых отростках с десяток самых натуральных глаз, желтых, с черными кошачьими зрачками… 

Ф.Сологуб. Мелкий бес

Ф.Сологуб. Мелкий бес 
1) В таких разговoрах приехали в деревню. Дом, где жил арендатор, 
Мартин и Владин отец, был низенький и широкий, с высокою серою кровлею и 
прорезными ставнями у окон. Он был не новый, но прочный и, прячась за рядом 
березок, казался уютным и милым, - по крайней мере, таким казался он Владе и 
Марте. А Передонову не нравились березки перед домом, он бы их вырубил или 
поломал. 
Навстречу приехавшим выбежали с радостными криками трое босоногих 
детей, лет восьми - десяти: девочка и два мальчика, синеглазые и с 
веснусчатыми лицами. 
На пороге дома гостей встретил и сам хозяин, плечистый, сильный и 
большой поляк с длинными полуседыми усами и угловатым лицом. Это лицо 
напоминало собою одну из тех сводных светописей, где сразу отпечатаны на 
одной пластинке несколько сходных лиц. В таких снимках утрачиваются все 
особые черты каждого человека и остается лишь то общее, что повторяется во 
всех или во многих лицах. Так и в лице Нартановича, казалось, не было 
никаких особых примет, а было лишь то, что есть в каждом польском лице. За 
это кто-то из городских шутников прозвал Нартановича: сорок четыре пана. 
Сообразно с этим Нартанович так и держал себя: был любезен, даже слишком 
любезен в обращении, никогда притом не утрачивал шляхетского своего гонора и 
говорил лишь самое необходимое, как бы из боязни в лишних разговорах 
обнаружить что-нибудь лишь ему одному принадлежащее. 

В.Пикуль. Тайный советник. Историческая миниатюра

В славном и древнейшем граде Полоцке, что поминался еще а скандинавских сагах,каждую субботу начиналось повальное сечение всех учащихся - от мала до велика. 
Чаще всего - в алфавитном порядке. 
Секли в провославной гимназии - за грехи тяжкие, секли в семинарии монахов-приаров - в поощрение, секли в духовной коллегии базильянцев - ради взбодрения духа. Разница заключалась только в том, что наказания "благородных" отпрысков регистрировались в особом журнале (для учета их успеваемости), а простых смертных лупили безо всякой записи, бухгалтерским учетом явно пренебрегая... Ну и вой же стоял в городе по субботам, визг и писк струился их обителей просвещения, а горожане Полоцка, мудро учености избежавщие, знай себе только посмеивались: 
- Эва! В науку вгоняют. Так им и надобно - не лезь, куда не просят. И без того умников хватает... 
Это еще не все, читатель, ты напрасно успокоился. Получив положенное от казенной школы, зареванные гимназисты, будущие ксендзы и униаты возвращались по домам, а там - о, Боже! - родители уже поджидали их с розгами, ремнями и прутьями: 
- Суббота! Таков порядок. Раздевайся и ложись... 
Наивный читатель сразу решит, что в таких условиях лучше оставаться сиротой, дабы избежать домашних уроков. Ошибаетесь! Все сироты в Полоцке были распределены по квартирам - "конквиктам", а при каждой квартире стоял уполномоченный - "префект", который по субботам исполнял роль отсутствующих родителей... Так что, читатель, от судьбы все равно не уйдешь. 
Один из таких учебно-просветительных "конвиктов" находился в доме мещанина Добкевича, а "префектом" при нем состоял неумолимый Генрих Бринк, педагог - математик, в свободное время неустанно игравший на гитаре, ибо в Полоцке он считался неотразимым кавалером. 

Владимир Сорокин. Голубое сало.

В предбаннике Ванька раздел молодого князя и проводил в парную, где на мозаичном турецком полу орудовал банщик Семен - кривоногий чернобородый мужик с лицом, изуродованным ударом лошадиного копыта, отчего лицо его всегда имело грозно-плаксивое выражение, Он был голый по пояс, в исподних портах, мокрых от пара и пота. 

- Здравия желаем, вашество, - поклонился Семен, держа в узловатых руках пушистое лыковое мочало. 

- Здравствуй, Семен, - проговорил Борис, усаживаясь на самый низкий из четырех полков и с удовольствием вдыхая густой и крепкий пар. 

- Какого парку изволите - мятного, аль квасного? 

- Давай квасного. 

Семен зачерпнул ковш кваса и стал плескать на раскаленную каменку. Булыжники загудели, и Борис сразу почувствовал запах свежевыпеченного ржаного хлеба. 

- Как изволите выпариться, вашество, по-простому, аль со стоном? - спросил из облака пара Семен. 

- Давай уж со стоном. 

Вот еще отрывок из нового романа Имранова

Вот еще отрывок из нового романа Имранова. Наша тема здесь, правда, затронута вскользь, но мне все равно нравится... 

*** 
Девушка сбегала в дом, принесла в сложенных ладонях с горкой насыпанные сероватые круглые семена какого-то растения, высыпала их в миску, перемешала получившееся просто рукой, посмотрела критически, потом снова убежала в дом и вернулась с еще одной порцией крупы. Подвинула миску к огню и присела рядом на траву. 
- Садись, - обратилась она к Тиму, и хлопнула по траве рядом с собой, - через лирм будет готово. 
Тим переступил с ноги на ногу, смутился и мотнул отрицательно головой: 
- Нет. Я постою. 
- Почему? - во взгляде девушки Тиму показалась обида, и он поспешил ответить, хотя только что не собирался ничего объяснять: 
- Я же на лошади не очень... умело езжу. То есть, ездил, сейчас-то я уже научился. Но я целый день ехал. 
Нальма секунду смотрела на него с недоумением, потом в ее глазах мелькнуло понимание, она хихикнула и закрыла рот ладонью. 
- Ну, - сказал еще более смутившийся Тим, выдернул болт из щепки, болт сунул в цевье арбалета, а щепку кинул в огонь. - бывает. 
Нальма вдруг вскочила и ухватила Тима за руку. 
- Пойдем, - сказала она и потащила его к дому, - я тебя травами натру, сразу перестанет болеть. А то как ты сидеть будешь? 

Имранов. Судьба боится храбрых.

Тут в основном размещаются отрывки из классиков, а я решил добавить кое-что из современных авторов. Предлагаю 2 отрывка из только что вышедшей книги А.В.Имранова "Судьба боится храбрых". Там современный 15-летний подросток оказывается в параллельном мире - этаком коммунистическом средневековье. 

Итак, отрывок №1 

На этом лекция закончилась. Тим еще некоторое время пытался задавать вопросы, но хлыщ определенно не собирался на них отвечать. По нему вообще можно было подумать, что рядом уже никого нет - он возился возле столика, что-то бормотал, доставал с полок одни предметы и ставил на полки другие. Короче, вел себя как самая натуральная сволочь. Тим терпел-терпел такое к себе отношение и уже совсем было собрался устроить какую-нибудь пакость - шкаф там повалить на пол или просто кулаком по полке треснуть, но тут от входа донеслись шаги и в комнату зашел еще один человек в серых одеждах. Нашел взглядом Тима и сказал ему: 
- Пойдем со мной. Как он? - последний вопрос предназначался уже не Тиму. 
- Непочтение к вышестоящему, - буркнул хлыщ, не поднимая головы от своего столика. 
- Понятно, - сказал вошедший и достал какую-то короткую палку, заканчивающуюся длинным гибким хлыстом, - наказание - десять ударов. 
Тим попятился. Какое еще наказание? Какие удары? 
- Мало, - хлыщ поднял голову. 
- На первый раз - достаточно, - сказал вошедший и шевельнул палкой. Гибкий конец лениво вильнул и коснулся плеча Тима. Тот вскрикнул и отшатнулся - в плечо словно раскаленным гвоздем ткнули. 
- Вы че, с ума посходили!? - заорал он. Всхлипнув, засучил рукав и принялся разглядывать плечо - ему казалось, что там должна появиться глубокая кровоточащая рана, но, кроме легкого покраснения на коже, никаких следов не нашлось. Тим поднял недоуменный взгляд на гада с хлыстом. 
- Непочтение к вышестоящему, - сказал тот, - и неподобающее поведение. Еще двадцать ударов. Итого осталось двадцать девять, - и взмахнул хлыстом. Тим отскочил, повернулся, чтобы убежать, но хлыст ударил по ноге и Тим упал, вопя и зажимая обожженную голень.